ВАЛЕРИЙ И ВЕРОНИКА

ЖУЛАЙ

ТОРГОВЕЦ ОШИБКАМИ

Роман

Демоверсия

(Главы 1-6)

Жанр: философско-приключенческий

Стиль: неоклассицизм с элементами импрессионизма

Аннотация

Конец прошлого, начало нынешнего века…

Незадолго до закрытия школы «Смеющегося Меча» мастера Хакудзи его лучшего ученика забирают в армию. Афганистан. Затем, в качестве пленного, он попадает в Египет. Работает больше десяти лет у «чёрного археолога» на раскопках коптских пещер, изучая языки и мистику древних рукописей.

Вернувшись домой, «странствующий философ» (его прозвище, полученное в школе японского меча – Астарх) пытается заново обрести утраченную силу духа.

Судьба сводит Астарха с человеком по прозвищу Савельич, который оказывается убийцей его духовного наставника и учителя фехтования. Савельич – идеолог власти и вдохновитель избранных «аристократов духа» – рассчитывает подчинить себе ученика бывшего соперника…

Так разворачивается противостояние «человека власти» и философа-мистика.

Герои романа оказываются вовлечёнными в отношения, которые оставляют в жизни место только одному из них…

Глава первая.

Прохладное знакомство

В этот раз новогоднее утро встречало редких прохожих солнцем и ледяными петлями ветра. Вчерашней слякоти больше не было, но по-прежнему не было и снега.

Он стоял у разбитого телефонного автомата в раздумье. Сквозь длинный стеганый плащ пробирало холодом.

«Да, – подумал молодой человек, осматриваясь посреди застывших в бетоне высоток и равнодушно-оскалившихся рекламных щитов, – вот они – холодные объятия Родины. – Он вертел головой, словно чего-то не понимая. – Как будто меня здесь нет. Согреться бы…»

Но идти ему было решительно некуда.

Зашелестев электрическими усами, подкатил пустой троллейбус. Человек, было, замер в нерешительности, потом дёрнулся и влетел в распахнутые двери.

Водитель сердито, но с достоинством сообщил, что вагон идёт без кондуктора и, не назвав следующей остановки, рванул с места. Единственный слушатель пожал плечами и мысленно ответил: «Большая потеря! Здесь, похоже, вся страна идёт без кондуктора… И не называя остановок».

Густой пар от его дыхания валил паровозными клубами, лип к морозному окну и тут же исчезал в замысловатом узоре. Какое-то время новый пассажир с любопытством человека, который никуда не спешит, разглядывал ослепительные узорные изгибы, затем осмотрелся. Все окна стянула изморозь, а номера маршрута он запомнить не успел. Пассажир поглубже втянул шею в плащ и закрыл глаза.

«Когда же закончится этот лёд? И зачем мне так сказочно не везёт? И дорога моя никуда не ведёт…» – монотонно бормотал он одни и те же слова. И очень скоро услышал из динамика торжественно-важный надтреснутый голос: «Конечная! Прошу освободить вагон».

Человек послушно выскочил на улицу и стал оглядываться по сторонам. Он хотел было спросить у водителя, что это за район, но тот уже захлопнул свои лязгающие калитки и двинулся в обратный путь.

Становилось холодней. Пегая собачонка подбежала к незнакомцу и жалобно заскулила.

«Что, жрать хочешь? – пробормотал он. – Скажу тебе, по секрету и я не против. Но боюсь, мы друг другу не подходим».

Дворняга живо заглянула ему в глаза, бесшумно зевнула и побежала.

«Собаки всегда находят и пропитание, и тепло… А иногда и людей», – подумал человек и направился следом.

Спустя несколько минут он углубился в новостройки и оказался у двери какого-то компьютерного клуба. Собачонка, подпрыгивая, завертелась у входа, и тут из двери появился упитанный мальчуган, в руках которого аппетитно лоснился бутерброд. Едва взглянув на незнакомца, он подозвал дворнягу и бросил ей кусок хлеба. Но та даже не повернула голову. Мальчик, глядя на неё, заулыбался и сказал, растягивая слова:

– Знаю, знаю, чего ты хочешь. А ну… служить!

Собачонка плавно, как в замедленной съёмке, вытянулась волейболистом и запрыгала перед юным дрессировщиком.

– Молодец, Жучка, колбаса твоя! Ну и мороз! – Мальчик поёжился и забежал обратно.

Человек в плаще огляделся. Ему случалось подолгу обходиться без пищи, но брошенный хлеб был плохой приметой. Он поднял кусок и сунул в карман.

Его настороженный взгляд скользнул в сторону ближайшего окна. Стекло отразило осунувшееся худое лицо тридцатилетнего мужчины, всё ещё довольно привлекательное. Каштановые кудри и чёрная щетина обрамляли его. Взгляд был спокойным и потускневшим.

Вдруг он разглядел прямо на своём отражении другое, массивное лицо – пара напряжённых глаз, пристально следила за ним из-за стекла.

«Чёрт… – подумал молодой человек, – глупо получилось. Согреться, похоже, не выйдет».

Он развернулся и пошёл прочь, но пройдя несколько метров, услышал стук хлопнувшей двери.

– Эй, дружище, постой! – крикнули сзади.

Ему захотелось ускорить шаг и побыстрее свернуть за угол, но убегать было как-то неловко. Он неохотно обернулся.

– И давно так… живёшь? – Мужчина лет тридцати пяти, высокий и плотный, но не толстый рассматривал незнакомца с безудержным хмельным любопытством.

– Я кому-то мешаю? – угрюмо бросил тот.

– Да нет, конечно! Я вот… просто… соображать стал, как это должно повезти человеку, чтобы в новогоднее утро… – Здоровяк из клуба запнулся и вполне дружелюбно уставился на незнакомца в потёртых башмаках и бежевом плаще, явно не по сезону. – Ну, согласись, – продолжил он, чуть заметно переминаясь на месте и по-детски лукаво заглядывая в глаза, – на Новый год даже бродяги, ну… то есть путешественники… ну, ну, не обижайтесь! А может по соточке для согреву? Ну и покушать?.. – Он плавно растопырил обе ладони и слегка задрал подбородок – было видно, что насчёт покушать этот человек шуток не любит.

– Да нет, спасибо. Я, пожалуй, пойду… – Его собеседник медлил, пытаясь на что-то решиться. – Я вообще не пью. А вот так, с утра, это, знаете… не с моим счастьем…

Наконец, он повернулся, собираясь и в самом деле уйти.

Но подвыпивший здоровяк тут же опять обратился к нему:

– Я тут подумал… если такая нескладуха… возможно тебя заинтересует… э-э… – он скривился, подбирая слова и стараясь выглядеть при этом посолиднее. – Короче, есть дело! Не бесплатно.

Здоровяк заговорщицки осмотрелся, хотел что-то ещё сказать, но вдруг болезненно поморщился и сам себя перебил с досадой:

– Да ну не на улице же мы будем говорить! Слушай! Тут за углом есть буфет. Приличный, между прочим. Идём! Посидим, расскажешь… Я же вижу, как тебя это… – он неуклюже поводил в воздухе широкой ладонью, – ну, занесло немного на крутом, так сказать, повороте. А у меня тут есть свой интерес. Ну, идём, идём!

Человек в плаще замялся:

– Ну… но если вы думаете, что я соглашусь на любую работу…

Последние слова, впрочем, он говорил уже по дороге к закусочной. Они повернули за угол и очутились перед вывеской «Лебединая песня». Несмотря на ранний час, в закусочной было шумно и накурено. Какие-то выпивохи уже наползли с утра опохмелиться, другие упорно встречали Новый год, а третьи тоскливо озирались, так и не дождавшись после долгожданной ночи своего новогоднего утренника.

Пока вошедшие пробирались к свободному столику, мужчина из клуба представился:

– Николай, – сказал он, хитровато щурясь на своего нового приятеля.

Тот задумался, как будто даже собственное имя было для него сложным вопросом, но потом всё-таки сказал:

– Называйте меня Геннадием.

– Называть? – хохотнул Николай. – Хорошо, буду называть тебя Геннадием.

– Машенька! – тут же крикнул он буфетчице, вытягивая в её сторону мясистую руку и как бы наигрывая на фортепиано, – нам, пожалуйста, всего и побольше! Ну, водки, пожалуй, не надо. Только пиво! – Он увесисто ткнул указательным пальцем куда-то в воздух и добавил:

– И горячего! Обязательно горячего!

Когда-то вполне привлекательная, танцевального типа женщина, теперь заметно располневшая и с навязчивыми синими тенями в вышине глаз, запустила улыбку «для лучших клиентов», и принялась хлопотать над заказом.

Николай откинулся на спинку стула, осмотрелся и довольно крякнул.

– Так вот, – сказал он, принимая значительный вид, – моё любопытство, может, покажется странным, но я действительно интересуюсь неординарными людьми. На этих не смотри, – он страдальчески поморщился и махнул рукой на выразительную утреннюю публику, – они слишком неординарны. Я о другом, – чуть наклонившись, доверительно сообщил Николай. – Вот ты. Я сразу понял, что ты какой-то… ну не местный, в общем. Факт. Я тут всех по лицам узнаю. И загарчик у тебя журнальный, но на заблудившегося туриста ты, честно говоря, так же мало похож, как и на бродягу.

Он медленно и с удовольствием отпил подоспевшего пива и продолжил:

– Вот и думаешь – что тут за беда такая походила-погуляла?..

Геннадий при последних словах непрошенного соболезнователя нахмурился и язвительно спросил:

– Так в чём дело состоит? Пожалеть заблудшего? А может ты священник начинающий? Решил прямо с первого числа свежую овцу на путь истинный наставить?

Услышав сравнение, Николай засмеялся, ещё раз благодушно обвёл взглядом закусочную и произнёс:

– Ну уж точно не святой отец. – Он по-кошачьи мягко прищурился. – Да не горячись ты так, будет тебе и дело. А дело тут, вот какое. Я знаю одного человека, который коллекционирует, скажем так, необычные истории. Условие одно – истории должны быть стоящими. За нормальный товар платит нормальные деньги. Ну как, идёт? – Он предупредительно поднял обе руки над столом. – Я понимаю, это, конечно, очень личный вопрос, не для первого встречного, так сказать. Зато поправишь свои дела немножко. И потом, между нами говоря, тебе вовсе не обязательно исповедоваться. Можешь и прив… э-э… приукрасить малость. Главное, чтобы интересно было.

Николай с благоговейной улыбкой чуть отодвинулся от стола, давая больше простору подоспевшей Машеньке: жаркое с грибами, яблоки, бутерброды с икрой и главное – квашеные бочковые помидоры, пробирающие уставший желудок, как холодное шампанское – всё это он окинул сдержанным взглядом опытного гурмана.

Геннадий же, занятый своими мыслями, бросил на еду беглый взгляд и сдержанно сглотнул.

– Людей вообще-то не очень интересуют чужие проблемы, – задумчиво произнёс он. – Этот человек, о котором ты говоришь – наверное, писатель, так что ли?

– Точно не писатель. Он странный человек. Но я так иногда подрабатываю. Правда, последнее время интересных историй попадается мало, да и расспрашивать уже некого. Это если повезёт… Но за один приличный рассказ можно сразу получить солидный куш. Понимаешь?

– А как насчёт последствий? Откровения дорого обходятся.

– Религиозные, что ли? – тонко улыбнулся Николай.

– Любые, – серьёзно ответил его собеседник, – у религиозных просто последствия длиннее.

– Да ты не бойся. Этот человек хоть и странный, но он, понимаешь… скорее неугомонный, чем там, скажем, злой или непорядочный. И слово держать умеет. Я ему о себе сначала рассказал, потом о некоторых знакомых. Ничего, все живы-здоровы. Даже больше. Я вот теперь при деле. На жизнь хватает, не то что раньше. Работаю, между прочим, в том самом клубе… – Николай мотнул головой в сторону двери.

– А у тебя-то что стряслось? – Геннадий, откинувшись на спинку стула, наконец, расслабился, аккуратно откусил яблоко и принялся не спеша жевать.

– Банальная история, – медленно и довольно равнодушно проговорил Николай, осторожно ухватывая с тарелки бутерброд с икрой. – Учился на психолога – бросил. Еле нашёл приличную работу, как раз для таких больно умных как я. В бюро ритуальных услуг, между прочим. Хорошая была работёнка, осмысленная. Только вот покойники по ночам тревожить начали, мнительный я немного. Стал против них водкой бороться, ну меня и выгнали. С горя совсем запил. Так потом и жена турнула. Долго нигде не мог пристроиться… Может всё-таки водочки? – неожиданно спросил он. – Ну, нет, так нет. Ты лучше о себе расскажи. Сам ты приезжий или, может, тебя тоже жена за дверь выставила? Не обижайся, – оскалился он, – выглядишь ты, как иностранец из далёкого прошлого.

Николай встревожено глянул на собеседника, но тот не обиделся, а, наоборот, улыбнулся, перестал жевать и задумчиво произнёс:

– Судьба.

– Что судьба? – не понял Николай.

– Судьба меня выставила за дверь. А всё остальное на удивление точно подмечено. Иностранец из далёкого прошлого.

– Ну, так рассказывай! – Николай отодвинул тарелку и заботливо вытер салфеткой губы.

– Долго рассказывать, – его новый знакомый невесело усмехнулся. – Да и не люблю я этих житейских драм с биографическими соплями.

– И это правильно! – азартно поддержал Николай. – Вон, видишь, особо одарённые сидят? Вон те, из числа талантливо спивающейся интеллигенции, с большим креативным потенциалом, не востребованные нашим никчемным временем и всякое такое. Так они мне свои истории по пять раз рассказывали и у всех одно и то же. Без водки не рассказывают. А от беленькой у них все истории в сопли превращаются. А где же суть, спрашивается?!

Геннадий с любопытством посмотрел на Николая.

– Так говоришь, тебе история по сути нужна?

– В смысле? По сути чего? – опять не понял его Николай.

– По сути моей жизни, – ответил тот. – Можешь себе представить, есть такая история. Не история, а просто метафора!

Он на миг задумался и неожиданно спросил:

– Ты когда-нибудь раскалённый стержень реактора видел?

– Не, не видел, – серьёзно ответил Николай, – я только раскалённый компьютер видел, когда один маленький урод у меня в клубе попробовал процессор разогнать. – Он вздохнул. – Ну, ну, так что там с реактором?

– Слушай. Будет тебе история. Не детская. Метафизическая, можно сказать. Мне самому в ней не все понятно. И даже поговорить не с кем было.

Глава вторая.

Более чем задумчивый

Немного перекусив и согревшись, новый знакомый Николая заметно оживился. Было видно, что ему и в самом деле необходимо поделиться какими-то важными переживаниями.

И всё же он не торопился. Уставившись в одну точку на полу, Геннадий довольно долго рылся во внутренних карманах плаща. Наконец, достал небольшой блокнот. Пока он его листал, Николай невольно обратил внимание, что некоторые страницы были исписаны арабской вязью.

– Вот нашёл, – Геннадий откашлялся и сразу же, без предисловий, принялся читать:

«Авария на большом заводе. Везде паника. Все бегут, в суматохе сбивая друг друга с ног. Я быстро продвигаюсь по длинным и запутанным, словно лабиринт, коридорам, без труда угадывая, где нужно свернуть. Повсюду на полу разлита прозрачная жидкость с холодным запахом сирийского одеколона. Но мне это не мешает – сознание опасности сделало моё тело лёгким и упругим.

Какие-то истеричные женщины, выбегающие из боковых комнат, преграждают дорогу, но я проскальзываю мимо, двигаясь, как рыба в воде. Краем глаза успеваю заметить, что все они необыкновенно красивы. Всё меньше народу попадается навстречу. Но я уверен, что двигаюсь правильно и действительно очень быстро оказываюсь на улице. Отбежав на безопасное расстояние, останавливаюсь. Серые, тусклые сумерки, застывшие, кажется, на века, не приносят облегчения. Я вспоминаю искажённые от отчаянья лица женщин и решаю помочь им выбраться.

Вначале люди на моём пути попадаются очень редко, затем вообще исчезают. Я ошибся. Меня охватывает тревога, а мышцы медленно наливаются свинцом. Наконец, от увиденного за очередным поворотом я понимаю причину этой неудержимо растущей тяжести. Но уже поздно. Короткий коридор неожиданно заканчивается разорванной и оплавленной по краям стеной. Сразу за ней – раскалённый стержень реактора. Невозможная, невыносимая тяжесть сковывает всё тело – оно становится почти каменным. Пылающий стержень притягивает к себе, в сотни раз усиливая земное притяжение.

Холодная ярость охватывает меня, и я чувствую, как невероятное, близкое к одержимости упорство, рождаясь в сознании, медленно идёт волной по всему телу, затапливая каждую клетку моего существа. Ничего больше нет – только упорство, превосходящее моё «Я», и сила притяжения.

Я делаю первый, мучительный шаг от реактора, совершенно отчётливо сознавая – каждая клеточка моего тела разорвалась бы на молекулы, если бы не была залита нечеловеческой волей, насмерть ставшей против смертоносного притяжения. Длина этого, самого опасного, коридора метров тридцать. В младших классах школы я пробегал эту дистанцию лучше всех.

Пытаясь сделать следующий шаг, подтягиваюсь руками по стене коридора, чтобы увеличить сцепление с его поверхностью. Впереди – боковой обгоревший проём. Пробираясь вдоль него, невольно заглядываю в кабинет. Среди пепла и оплавленного металла вижу застывшего в сидячем положении директора завода, откуда-то знакомого мне. Глаз у него нету, а глазницы пусты.

Широкий дверной проём даётся с большим трудом – не за что уцепиться. Дальше становится легче – притяжение медленно ослабевает. Наконец, повернув за угол, я уже могу бежать. Тяжесть покидает меня и даже, наоборот, стремительно нарастает лёгкость во всём теле. Я бегу, делая огромные прыжки через целые лестничные пролёты, многие из которых уже разрушены.

Наконец я выбираюсь наружу. На улице очень темно и никого не видно. С удивлением отмечаю, как всё вокруг изменилось. Упругая свежая ночь неуловимо манит меня – она словно живая. Сила, в здешних местах совершенно не известная, распирает мне грудь, и я уверенно ухожу в тёплый ночной простор, почти не чувствуя земного притяжения.

Людей на своём пути я так и не встретил. Да они и не нужны мне были сейчас. Я ухожу, не оборачиваясь. Навсегда».

Геннадий закрыл блокнот и пристально посмотрел на Николая. Тот, очнувшись от собственного всепоглощающего внимания, потирал рукой лоб и хмурился.

– Это что, сон какой-то, – спросил он разочарованно, – что это такое ты мне прочитал?

– Сон говоришь? – На лице рассказчика также выразилось разочарование. – Я, знаешь ли, заметил одну вещь – некоторые сны похлеще реальности бывают. Да и потом: что такое реальность? – Он как-то страдальчески и в то же время надменно усмехнулся. – Есть только судьба и место для её осуществления. И не всегда это место совпадает с привычной реальностью.

Николай тяжело вздохнул:

– Это всё правильно, конечно…

Было видно, что он испытывает неловкость, как человек, которого незаметно загнали на чужую территорию.

– Честно говоря, – продолжил Николай, – я не силён в метафизике. Это Савельич, может быть, ну, тот человек, о котором я говорил, коллекционер, он оценил бы твои рассуждения. Вот он – да. Он в философии дока. Я бы тебя к нему отвёл, но он скрытный немного… Его больше истории, чем люди интересуют.

Николай немного подумал.

– Слушай, а ты бы не мог просто рассказать о себе. Только давай теперь без всякой сути, раз она у тебя так глубоко запрятана. Согласись, биография иногда бывает не менее поучительной, чем это… – он осторожно поводил большой ладонью в пространстве перед собой, как будто «это» можно было там нащупать.

– Нечаянное озарение! – усмехаясь, попробовал подсказать Геннадий. Он уже успел пережить досаду на своего слушателя и теперь посматривал на него с лёгкой иронией.

– Ну, вроде того… Я уж не скажу, нечаянное оно или отчаянное. – Николай вздохнул с некоторым облегчением. – Слушай, а может по соточке, а? – его голос опять зазвучал уверенно и вкрадчиво. – Ну как хочешь! Я тогда тоже не буду, – он упрямо помотал головой, отказывая кому-то очень настойчивому.

Николай заказал себе пива, посмотрел на Геннадия и вдруг широко улыбнулся:

– Ну вот ты мне скажи, огнеупорный ты наш. Водку ты не пьёшь. Наркота? – Он махнул рукой. – Не твоё. Хотя галлю… ну хорошо, хорошо, историю ты мне знатную прочитал. Но там ведь ни хрена не понятно! – В глазах у Николая мелькнули лукавые огоньки, но они сразу погасли, сделав вдруг более отчётливым строгий, даже несколько жёсткий взгляд. – Ну, и к чему этот стержень, если разобраться? Препятствие какое-то? А, ну да, – его вдруг осенило, – женщины! Нет, ты мне скажи! Тут всё дело в женщинах?

– Женщинах? – Геннадий нахмурился и какое-то время сидел молча, опять уставившись в одну точку. Казалось, он просто забыл о своём собеседнике. Николай не мешал ему. Он уже понял, что его новый знакомый – человек более чем задумчивый.

Внезапно Геннадий сказал без всякой последовательности:

– Я совершенно не понимаю, как можно жить в этом мире, если важнейшие вещи, которые сначала так ясно осознавались, которые так сильно волновали тебя, остаются потом навсегда в прошлом. Почти не оставляя никакого осмысленного следа! Может быть, им не хватает стержня? Или он и в самом деле как бы оплавляется в нас? Как же тогда жить?

Николай смотрел на чудаковатого собеседника, не говоря ни слова, только время от времени моргая большими рыжеватыми ресницами. Потом произнёс:

– А ты, по-моему, и не живёшь. Ты мне, если честно, тень напоминаешь, хотя и не похож на этих… – он привычно махнул рукой на дальние столики. – Знаешь, есть такие, которые спят и никогда не просыпаются. Я вот и спрашиваю: как это ты очутился среди призраков?

Геннадий слегка наклонился к Николаю и тихо заметил, глядя на него в упор:

– Тех, которые «спят и никогда не просыпаются», как ты выразился, очень, очень мало. Гораздо больше таких, которые проснулись в юности, а потом опять незаметно уснули. Или, лучше сказать, незаметно себя усыпили, но думают, что они не спят. А из-за этого и не могут действительно проснуться. Я, дружок, не из них. Даже если я почти что мёртв, я всё равно живее, чем эти пляшущие тени уже уснувших душ. А скажи, – было видно, что ему пришла в голову какая-то новая мысль, – ты бы мог, бросить свой клуб и вернуться к тому, о чём мечтал в юности? Я же вижу, что и у тебя были когда-то планы, идеи. Только слепой не заметил бы, как ты рассказывал свою «банальную историю»!

На лице Николая выразилась досада, но к ней примешалось ещё что-то неуловимое, когда он повнимательнее глянул на собеседника. Быть может, сочувствие, скрытое уважение и даже зависть? Геннадий вдруг понял, что с этим человеком при лучшем стечении обстоятельств он вполне мог бы сойтись.

– Да поздновато мне уже куда-нибудь возвращаться, – тихо сказал Николай, пряча в уголках губ привычную насмешливость. С чем разминулся – не жалею. Это может ты… Ну, не знаю… ты ведь молчишь всё, не хочешь о жизни рассказывать…

Геннадий едва скользнул взглядом по его лицу и кивнул:

– Ну, хорошо, давай поближе к жизни. Расскажу тебе другую историю:

Попал я служить в Афганистан, уже на излёте военной кампании. По глупости попал. Мог выбрать службу поспокойнее, но в голове в то время много всякого идейного мусора было. Оттуда я домой не вернулся. Сначала у местных в плену был, потом торговцу людьми из Египта продали. Он для закрытых плантаций пленных скупал. С ним я в Каире оказался, но до плантаций дело не дошло. Меня перекупил один «чёрный археолог» для опасных и, как выяснилось, нелегальных работ. Раскопки древних коптских пещер. Прибыльное занятие для многих. А мне обещал за хорошую работу помочь вернуться домой. По наивности я ему долго верил. Да если честно, дело не только в наивности. Мне всё ещё испытать себя хотелось как-то по-особенному… я всё ждал чего-то. А потом, даже привыкать начал…

Геннадий стал подробнее рассказывать о своей жизни у археолога, и было видно, что рассказ этот ему не то что неприятен, а, скорее, вызывает в нём какую-то особенную холодность или, может быть, отстранённость. Николай, выслушавший уже немало историй, сразу обратил внимание на эту деталь. Все рассказчики делились, в его понимании, на две приблизительно равные категории: тех, кто пробует разбередить себя своей жизненной драмой, и тех, кто пытается пережить лишний раз скрытое благоговение по поводу своего смутно-героического прошлого. Были, правда, ещё и такие, которые вообще не любили рассказывать о своих проблемах, но этих «суровых ковбоев повседневности», не умеющих смотреть в прошлое и потому лишённых будущего, Николай в счёт не брал.

Теперь же от рассказчика веяло безысходностью человека провалившегося в пропасть, давно уже не желающего почувствовать под ногами дно и всё же куда-то упрямо идущего. На особо изощрённый способ разбередить себя это похоже не было. Слишком хорошо Николай знал все эти причитания – «я уже труп», «меня уже нет» и в таком же духе. В конце концов, Николай, как ему показалось, стал лучше понимать причину странных рассуждений Геннадия. Тот, между тем, с явным облегчением завершал рассказ о своих скитаниях.

– Только через десять лет удалось бежать, да и то не очень удачно. Занесло меня ещё и в Нидерланды, долго рассказывать почему. Там… – он вдруг осёкся, – там ещё какое-то время нелегалом болтался, но заработал немного денег, на первое время хватило бы…

Геннадий замолчал так же неожиданно, как и раньше и опять его взгляд замер, словно рассматривая что-то на полу. Николай машинально посмотрел вниз и, не обнаружив ничего, кроме раздавленного шоколадного батончика, осторожно спросил:

– Ну, ну, и как же всё закончилось?

Геннадий безучастно пожал плечами:

– Самолёт на взлётной полосе загорелся. Пересадили нас на другой, но прилетел я сюда без денег. Видно, потерял в той суматохе и толкотне, а может и дёрнул кто в аэропорту. А когда домой добрался, оказалось, что ни дома, ни родни у меня уже нет. Там, где я раньше жил, сейчас чужие люди живут.

– Да… – Николай потёр затылок. – Я слышал, что ребята в Нидерландах неплохо зарабатывают. И что, все деньги потерял?

– Все, что вёз с собой.

– А квартира где-то тут рядом была?

– Да нет, я сюда случайно попал, даже не понял, что за район. Разросся город, пока меня не было.

– Да, история… Мне нравится. Даже если ты приврал. А знаешь, что тут самое занимательное? – Николай прищурился и сообщил придирчиво и не без удовольствия: – То, что ты всё потерял, сколько лет вкалывал, чтобы вырваться, и всё равно всё потерял. Хорошо... Думаю, моему коллекционеру такая история может приглянуться. Сделаем вот как. Я отведу тебя в клуб – там тепло, диванчик имеется. Вздремни чуток, а я за пару часиков обернусь. Чё-нибудь придумаем!

Глава третья.

Потерявшийся парашютист

Расплатившись с таксистом, Николай направился к высокому забору, едва видневшемуся между сосен и голого зимнего подлеска. Внезапно он услышал неприятный, режущий металлом окрик: «А ну стоять!»

Николай замер как вкопанный. Сразу чувствовалось, что говорящий даже не собирается настаивать на сказанном, а просто определяет ситуацию.

«Ну, допустим…», – подумал Николай, аккуратно оглядываясь.

Выплывший из-за дерева человек в чёрном пальто и с безупречными охранными манерами бросил на Николая настороженный взгляд. Потом расслабился и протянул с ленцой:

– Далече направляемся?

– Я это… – доверительно и даже нежно улыбнулся Николай, оправившись от испуга, – за подснежниками…

– Шутник, значит? – оскалился охранник с крепкой шеей бывалого сенбернара. – В январе, значит, за подснежниками, да?

– Ну, когда скажут, – со смирением ответил Николай, а про себя подумал: «Вот как тебе, шарик, сказали «Стеречь!», и ты послушно замер под деревом». Он кивнул головой на особняк, виднеющийся за забором, и непринуждённо бросил:

– Я к Савельичу.

– Это хозяин дома, что ли?

– Ну, ты сам, дружок, должен знать, у кого охранником работаешь!

– Я в охране немножко не у него работаю, – круглолицый парень, явно из сельских, чуть заметно улыбнулся и посмотрел на Николая снисходительно. – Мой шеф сюда по делу приехал. Придётся подождать, – и он взглядом как бы пригласил Николая подышать свежим лесным воздухом.

– И долго ждать, товарищ броня? – приветливо поинтересовался Николай.

– Пока машины не уедут, больше ничего сказать не могу, – непробиваемо ответил тот.

Тут только Николай заметил целый эскорт представительных авто, стоявших на боковой дороге, недалеко от дома.

– Понятно… Ладно, пойду поброжу в лесу. Может, действительно, найду чего. Одного подосиновика, я, по крайней мере, уже встретил.

Николай свернул на протоптанную тропинку, уводящую вглубь леса, и призадумался. Разговор с охранником оставил неприятный след.

«Это называется – знай своё место, – размышлял он. – Даже в дом не пустили подождать. Кто я здесь? Посыльный до востребования? Ну, ничего, ничего. Мы ещё посмотрим, какие кому подарки Новый год принёс, – он с любопытством осмотрелся. – А тут хорошо. Сколько сюда ездил, не знал…»

Тропинка вывела к озеру, и Николай даже остановился от удивления: в городе снега почти не было, на окраине только притрусило немного. А здесь – укрытые снегом тихие, сонные холмы сползали к самой воде.

Между унылыми зимними тучами показалось солнце, и он зажмурился – как будто сама зима скользнула ослепительной улыбкой по застывшим снегам и засмеялась звонким искрящимся смехом. Внезапная радость подтолкнула Николая изнутри, и он побежал по скрипучему насту. Но хорошо разогнавшись с пригорка, не удержался и кубарем покатился вниз.

– Чёрт! – крякнул он, ощупью цепляясь за дерево, перехватившее его нестройный полёт. Руки и ноги были целы, тело гулко дрожало, и он вдруг неожиданно для самого себя задрал голову и закричал:

– А-а-а-а-а! Красота-то какая!

От шума, который он поднял, сорвались чёрными хлопающими перьями вороны, со стороны посёлка послышался лай собак, да испуганная белка сыпнула немного снегу.

В этот миг Николай вспомнил одно редкое настроение юности.

Он не любил учиться в школе, а жизнь звала изучить свою науку. Из застенчивого школьного троечника он быстро становился не то чтобы лидером, а скорее душою неугомонных компаний. Весельчак Колька уважал мнения других. Но и своим дорожил необычайно. Ему не так уж важно было прав он или нет, главное – признание и его точки зрения. Но только настоящее, а не вынужденное признание!

Он даже с некоторой жадностью ощупывал атмосферу всякой новой компании. Его до болезненности чувствительное я легко угадывало подводные камни и выискивало «свой коридор».

Не часто ему удавалось найти золотую середину между своим азартом быть наконец услышанным и таким же, но, может быть, более скрытным желанием сверстников. Но когда так получалось, он чувствовал, что парит над землёй, что ему больше ничего не нужно, только бы всегда находить эти драгоценные мгновения. Именно за это настроение его любили женщины…

Николай бросил беглый взгляд на дальнейшую жизнь и помрачнел.

Ни с одной из своих женщин он не захотел остаться. Судьба бросала вызов – искать свежие восторги бытия и он искал, всё чаще разгоняя себя хорошей выпивкой. Чувствуя, что его несёт, попробовал изменить жизнь и женился. Помогло ненадолго. Он стал меньше гулять, но больше пить.

Вдруг Николай припомнил, как незадолго до семейного краха ему приснился необычный сон.

В какую-то заброшенную деревянную хижину, больше напоминающую собачью конуру, явился к нему человек, скрывая в глубине лица не то угрозу, не то предупреждение. С виду безразличный, на чём-то своём сосредоточенный, ставит, порывшись в старых бобинах|, спокойную, даже тягучую музыку. Кажется, Pink Floyd. Николай чувствует, как его всего знобит, а тому человеку наоборот, как будто уютно. Лицо у него массивное, волосы короткие, ёжиком, кожа серая, даже мертвенно-серая|. Щурится, как кот на солнышке, слушает музыку беззаботно, с видимым наслаждением|удовлетворением| от каждого звука. А затем говорит|а потом|, растягивая от удовольствия|удовлетворения| слова: «Если бы ты знал, до какой степени я на тебя рассчитываю, то ты, даже попытавшись убежать|удрать| от себя, не смог бы|б| этого сделать|совершить|!» От удивления Николай засмеялся и увидел,|узрел| как сон слоится и опадает лепестками розы. «Красивые люди мыслят цветами» – вдруг пришло ему в голову, и от этой неожиданной мысли он проснулся|очнулся| уже окончательно.

А через|из-за| две недели у Николая начался первый запой.

Николай ещё раз взглянул на озеро и отправился в обратный путь, чувствуя, как от предстоящей встречи на душе становится почему-то тревожно.

Ещё не добравшись до усадьбы, он заметил, как по боковой дороге выплывает на основную трассу томная кавалькада чёрных набыченных «мерсов».

«Да, любопытно, каких это знатных перцев сегодня принимали? Они что, тоже ему свои истории рассказывали или, может быть, он им свои? – Недобрая усмешка скользнула по лицу Николая. – Растёт Савельич! Как на дрожжах. И я очень даже догадываюсь, как эти дрожжи называются! А, вот, интересно, учует старая партийная крыса новый клад, или нет?»

Ускорив шаг, он приблизился к металлическим воротам. Они уже были заперты, и Николай потянулся к звонку. Над головой что-то скрипнуло – Холодный взгляд лупоглазого объектива несколько смутил его.

«А этого раньше не было», – подумал он.

Из динамика на калитке послышался высокий, как бы натянутый струной, почти поющий голос:

– Ну и кого там ещё принесло? Ах, ну узнаю, узнаю как будто…

– Это я, Николай! Дело небольшое наметилось, я тут историю раздобыл любопытную! – с ходу выпалил он.

В динамике молчали, и Николай, чувствуя нелепость положения, взялся бодро объяснять в привычном для него развязно-ироническом стиле:

– Свежайшая и натуральнейшая! Эта история даже ещё не окончена. Я в глазах рассказчика дна не видел, когда выслушивал. Думаю, вам непременно понравится.

– Опять ты врёшь, Николай, – пропел вдруг динамик, – интересного я от тебя уже лет пять ничего не слышал. Если хочешь денег, так и скажи – сегодня я добрый, могу чуток отвалить. Заходи и не прикидывайся!

Щёлкнул замок, калитка автоматически отворилась, но Николай ещё повернулся к динамику и прокричал:

– Зря вы не верите! – И проскользнул внутрь двора.

«А здесь вроде всё по-прежнему», – подумал он. Каменная дорожка, скупо выложенная через сад, изогнувшись к дому, терялась у флигеля. Дом был хоть уже и старый, но добротный, кирпичный, в три этажа с мансардой. Любил Николай летом на этой мансарде чаёк попивать, рассказывая Савельичу свои незамысловатые сюжеты, наполовину выдуманные им самим. Савельич слушал серьёзно, но глаза у него неуловимо мерцали – не то насмешливо, не то брезгливо. Впрочем, под конец он всегда доставал портмоне и протягивал хрустящие купюры.

Николай, на одном духу изложил историю Геннадия и не забыл при этом обильно украсить её тонкими, как ему казалось, психологизмами. Умолчал он только о странном сне, прочитанном Геннадием из блокнота.

Закончив рассказ, он шумно вздохнул и показательно добродушно уставился на своего благодетеля. В эту минуту Николай чувствовал себя хитроумным купцом восточного базара, продавшим вместе с радушной улыбкой кота в мешке.

Но Савельич, явно не спешил с ответом. Скрипнула спинка кресла с резными набалдашниками. Хозяин дома – человек невысокого роста, несколько коренастый, с волевыми чертами лица, поднялся и через весь зал просторной гостиной прошел к окну. Какое-то время он молчал, высматривая лесную даль. Наконец, повернулся и бросил отрывисто:

– Ты Коля, сколько лет меня знаешь, а так ничего и не понял. Не занимают меня подобные мытарства, ими вся жизнь пропитана. Меня другое интересует – человеческие ошибки, да и то не всякие. Каждый глупости совершает, но не каждый о своих ошибках жалеет. Ну, что может дать мне этот, Геннадий… А может он и не Геннадий вовсе? А? Молчишь? Так вот надо было расспрашивать повнимательнее!

Савельич вдруг осёкся и добавил уже более мягко и даже вкрадчиво:

– Тут всё дело в нюансах, Коля. Я ведь много раз объяснял – меня занимают субъекты, которые мнят себя в отличниках жизни, и если ошибку, какую-нибудь пусть глупую, но постыдную и другим заметную, совершают, то затем всю жизнь едят себя живьем. За упущенный шанс быть безупречным и, ещё больше, за свой стыд! Вот это персонажи! Такой всё отдаст, но чтобы исправить ошибочку, стереть позор навсегда! И не просто забыть, а искоренить из памяти вместе со всеми, кто был свидетелем его нелепой промашки!

Николай вздрогнул. Ничего нового он, конечно, не услышал. Но Савельич так подбирал слова, чтобы задеть его поглубже. Ведь это он, Колька, самоедством себя изводил, когда вся жизнь кувырком пошла. От бессилия что-либо исправить запил не на шутку и даже хотел свести с жизнью счёты. Зашла ему в голову навязчивая, но как-то по-особенному сладкая мысль, что многие о нём пожалеют. А, собственно, кто, многие? Чем больше он думал об этом, тем упорнее количество многих стремилось к жалкому и абсолютному нулю. Как назло, вспоминались только лица почивших клиентов из бюро ритуальных услуг. Может быть, от отчаянья, наконец, решился. Но бесславно уходить всё-таки не хотелось! Какой-то шальной пьяный кураж не отпускал его ни днём, ни ночью, и тогда он решил у всех на глазах с моста прыгнуть. Чтобы хоть напоследок сжалось о нём чьё-то сердце. И не одно! Да! Чтобы в скандальной хронике заговорили!

Николай всегда вспоминал эту историю с отвращением, как момент самой дикой своей бесконтрольности и бредового героизма. Вся университетская психология слетела с него, как прошлогодняя листва, и он стоял голышом против жуткого ветра, задувающего из самых мрачных подворотен мира.

Но факт. Новая мысль о быстром и громком конце до того его захватила, что он даже с каким-то изощрённым терпением стал дежурить на пешеходном мосту, прохаживаясь и выжидая подходящий момент. Насморк заработал, но своего добился!

Приехали репортёры интервью с панорамой снимать. Долго устанавливали аппаратуру, и Николай никак не мог подобраться поближе. Наконец, выбрал момент, перелез через перила, замер прощально-героически с выгнутыми назад руками, но пока собирался с духом, кто-то подошёл сзади, крепко так за руку ухватил и заорал на ухо:

«Куда полез?! Рекорды по прыжкам в воду устанавливать?! Здесь, дружок, кино снимают, а ты только кадр портишь!»

Портишь? Дружок? Николая тогда от обиды так разобрало, что он и топиться раздумал. Правда, какая-то киношная дамочка в загорелой соломенной шляпе всё-таки испуганно спросила: «ой, кто это!» Но стоявший рядом худой и наглый оператор с дурацкими толстыми линзами тут же развязно ответил ей: «Да так, парашютист потерявшийся…»

Долго потом Николай не мог успокоиться, и ещё дольше не мог смотреть телевизор…

А его спасителем Савельич оказался. И странно так вышло, что неделей позже он сам нашёл Николая.

Вначале тот даже разговаривать не хотел со своим спасителем, но Савельич не обиделся. Как-то совсем непринуждённо рассказал он Николаю несколько случаев куда более печальных, чем его несостоявшийся прыжок в нирвану. Потом подбадривать начал, пообещал помочь с работой, дал денег. А кто же откажется, да еще если ни дома уже нет, ни работы? Жена выгнала, насморк замучил, но умирать почему-то больше не хотелось.

Глава четвёртая.

Собачьи повадки

Савельич был в хорошем расположении духа и, как это случается с людьми сдержанными и деловыми, любил в этом настроении брать поучительный тон.

– И потом, какой же он блудный сын, как ты изволил выразиться? – хозяин дома на миг задумался. – Твой Геннадий больше на Одиссея похож, раз уж тебе так угодно сравнивать его с известными персонажами. И то, пожалуй, не очень. Одиссей, Коля, вернулся домой! Заметь, царь Итаки к самому себе вернулся, можно сказать обрёл себя в изначальной полноте. Тот, кто искупает свою дерзость перед богами, – Савельич назидательно поднял вверх указательный палец, – возвращает себе былую силу. А заодно и удачу. Святая наивность молодой Эллады! Верные принципы, помещённые, правда, не в личные убеждения, а на Олимп! Подальше от собственного самоедства! Ну, греки, поэтому, не очень-то им и страдали. Вот и Одиссей, – продолжал рассуждать Савельич, совсем отдавшись просветительскому пафосу, – становится рукою судьбы и карает обнаглевших женихов Пенелопы, разоривших его дом. Это тебе не блудный сын с его покаянными. Бодрость духа! Никогда не сдавайся! Из этого потом вырос весь западный мир, сам строящий свою судьбу. Ну скажи, пожалуйста, зачем мне этот Геннадий?

– А вас интересуют только те, кто сами справиться не могут, как это и у меня было, да? – скрывая раздражение, спросил Николай.

– Как у тебя? А у тебя разве были серьёзные проблемы? – Савельич посмотрел на собеседника с подчёркнутым удивлением, как будто, наконец, разглядел его.

– У меня-то?

– У тебя-то. Ну конечно, мы же о себе, любимейшем говорим. Тогда – да, проблемы самые серьёзные! Пьянство, загулы… Это проблемы? Это, Коля, бесхарактерность и всё. Таких много. Чтобы оправдать себя, проблемы ищут, грозятся с жизнью покончить. А с чем покончить, если человек не жил? С чем он покончить собирается?

«Бесхарактерность, значит, да?.. – Николай ощутил, как прохладная змейка дрожащей спиралью поднимается по позвоночнику, сдавливает сердце. Старая обида на Савельича вдруг вспыхнула с необычайной силой. – Ну, да, вышло всё довольно комично. А так всегда и выходит, если человек запутался, и если со стороны смотреть! У самого, небось, таких проблем никогда не было. Конечно! Бывшие партийные боссы умирают стоя! А точнее, на ходу. И даже не замечая потери. Хотелось бы узнать, что у них на том месте, где у других душа? А ведь он, теперь, не просто так мне душу теребит…»

– Я тебе, Николай, никогда о себе не рассказывал? – вдруг, как-то беззаботно, поинтересовался Савельич. – Я, Коля, в жизни такое видел, что мёртвому можно позавидовать!

Он, не спеша, мягко, словно крадучись, прошёлся по узорчатому ковру гостиной и уселся в своё любимое кресло. Николай, в который раз уже невольно обратил внимание на эту походку – походку не то охотничьего пса, взявшего след, не то опытного ловца бабочек.

– Ты историю Авраама слыхал когда-нибудь? – неожиданно спросил Савельич. Было видно, что, увлёкшись героикой древнего мира, он всё ещё не может попрощаться с могучими тенями прошлых веков. – Знаешь, как за свою веру жертвуют самым дорогим, что у тебя есть?

– Про Авраама слыхал, а то, что вы человек верующий, слышу впервые… – ощупью начал Николай.

– К чёрту веру, – перебил его хозяин дома, – я человек не веры, а убеждений, а это гораздо лучше. И тот, кто за свои убеждения сына потерял и не одного, заметь, а двоих, тот имеет право так говорить!

Савельич сложил обе ладони у подбородка, чему-то усмехнулся и стал рассказывать. Он говорил и ничего больше не спрашивал, чем сильно порадовал Николая. Тот никогда не любил вопросов Савельича, возникающих совсем из другого, непредставимого для него опыта.

Кое-что из услышанного Николай знал, о чём-то догадывался. Савельич был, конечно, человеком убеждений – человеком, сделавшим из них свою профессию. Как опытный идеолог, напрочь не верящий в идейные декларации и официальный курс, он выстраивал вокруг себя реальную идеологическую структуру – не афишируемую, зато эффективную, как он ясно обмолвился. Культурная аристократия, умеющая во имя сохранения и развития своих высших форм ограничивать и себя и других – вот, что было для него значимо.

Он рано понял, что мало иметь убеждения – тот, кто не испытывает свои убеждения до конца, тот их ещё на самом деле не имеет. Всех людей, «пробующих иметь убеждения», он делил на «крайних» и «людей золотой середины». «Крайние, – пояснял Савельич, – это или мечтатели со своими вечными утопиями, или циничные прагматики, которые пробуют взять от жизни побольше самым коротким путём – путём скрытой или явной войны против всех. И те и другие – мертвы. Для жизни – они всегда крайние. Живут по-настоящему только люди золотой середины. Одни из них, более слабые – люди веры, другие – их единицы, люди высоких убеждений».

Он на дух не переносил откровенных карьеристов, как, впрочем, и правоверных партийных бюрократов – «этих неповоротливых устриц идеологии», и они платили ему тем же. Слишком напряжённой была атмосфера его жизни, и его дети почти инстинктивно пытались избежать её. Старший сын хотел стать художником, младший – актёром. Но идея требовала другого – преданных помощников и продолжателей…

Николай слушал внимательно и в тоже время прикидывал: а с чего это обычно молчаливый и сдержанный хозяин так разоткровенничался? «Это не от хорошего настроения, – соображал Николай, – значит всё-таки учуял он что-то в этом Геннадии, а теперь какие-то крючки забрасывает. Интересно…»

Под конец разговора Савельич, словно между прочим, сказал:

– А насчёт этого Геннадия, ты присмотри за ним. История у него не сильно-то занятная, но ты знаешь, я люблю помогать таким несчастным.

Он потянулся к портмоне, и Николай отметил про себя, что, пожалуй, впервые «гонорар» его совсем не порадовал.

Сославшись на пожелание Савельича, он не остался пить чай и поспешил в город, теперь уже неотступно чувствуя какое-то неясное беспокойство.

И было с чего.

Странный подопечный Николая, выспавшись на клубном диване, решил не дожидаться своего попечителя. На улице он осмотрелся и неторопливо зашагал прочь.

Очень скоро у него за спиной послышался задиристый собачий лай, и целая свора разномастных дворняжек пронеслась мимо. В самой гуще стаи, поджав хвост, семенила пегая собачонка. Сразу за нею, на невидимых нитях природы, поспевал взлохмаченный чёрный кобель немецкой овчарки. Остальные псы держали напряжённый круг.

– Жучка! – неожиданно для себя обрадовался Геннадий, достал из кармана кусок хлеба и бросил в собачью стаю. Пегая остановилась, настырный кобель недовольно заворчал, и вся собачья свадьба нервно замерла. На утешительный хлебный приз позарился какой-то неказистый пёс с порванным боком и, жадно проглотив кусок, занял своё почётное место замыкающего в уже тронувшейся процессии.

«Да, – подумал Геннадий, глядя им вслед, – каждый занимает в жизни своё место и только с этого места может получить то, что ему принадлежит».

Он инстинктивно направился за сварливым собачьим лаем. Жизнь научила его простому правилу: не знаешь, в каком направлении двигаться – присматривайся к событиям.

Идти пришлось не долго.

Впереди затормозил грузовик с будкой на кузове. Из кабины выскочили несколько человек с ловчими сетками, и бросились с разных сторон к собачьей своре. Через мгновение Жучка металась в тугом зашморге, чёрный кобель хрипло рычал, но всё время уворачивался, другие псы пустились врассыпную.

Один из ловцов махнул рукой:

– Нормально! И этой на сегодня хватит. Нету суки, нету и своры. Грузите в машину, и поехали!

– Эй, ребята, – Геннадий подошёл к зверолову, – это моя собака, я её уже час пытаюсь от кобелей отбить, ошейник порвался...

– Надо же, его собака! А кто за вызов платить будет? – спросил тот и дёрнул петлю на себя. Пегая судорожно захрипела, а он продолжил с размеренностью печатного станка: – Мы её заберём, а ты приходи, заплатишь по прейскуранту, и она вся твоя. А хочешь без бумажек, ну так рассчитывайся!

Молодой человек больше не слушал. Резкая тень пробежала по усталому лицу. Сверкнул из-под плаща короткий японский меч, срезанная петля распалась, а жадный санитар городских улиц от неожиданности выронил испорченный инструмент. Жучка бросилась наутёк, а следом за ней рванул и кобель.

– Слышь, мужик, ты зря нашу работу портишь! Хочешь, чтоб мы тебя вместо собаки забрали? – один из подошедших, крупный, но медленный собачник, даже не успел толком понять, что произошло.

Геннадий молча пошёл за собаками. Никто не догонял его. За углом ближайшего дома вся разношерстная команда была уже в сборе.

– Ну что, Жучка, погуляли, а теперь показывай дорогу. Я знаю, ты умеешь… – он чуть заметно улыбнулся: собаки повернули назад.

У самого клуба стояла патрульная машина. Геннадий отстал от собак, и остановился за старым разлогим деревом, недалеко от входа.

А из двери в это время вышли два милиционера и вывели под руки его нового знакомого. Кобель, увидев Николая, с громким лаем бросился к нему.

– Рекс, нашёлся! – обрадовался Николай, – Савельич тебя уже и разыскивать перестал! Где ж тебя носило…

– Оставь собаку и давай в машину! – Молоденький милиционер нервно крутил головой: – Сначала в отделении разберёмся, какой ты Николай, а собака твоя никуда не денется.

– А если денется? – огрызнулся тот, и ехидно добавил: – эта собака, служивый, может на всю твою нехитрую должность потянуть, сечёшь момент?

Милиционеры переглянулись и один из них, тот, что моложе, уставился на Рекса, а другой, постарше, гаркнул с надрывом: «Давай в машину, я сказал, достал со своей собакой!»

– Да это не моя, друга моего, нужно сообщить... За вознаграждение! – попробовал взять другой тон Николай.

– Когда выпустят, тогда и сообщишь. В машину! – Милиционеры затолкнули Николая в уазик и поехали. Рекс с яростью бросался на колёса, но машина рванула, и он обиженно отскочил в сторону.

Геннадий немного прошёл за ним и, наконец, крикнул:

– Рекс, ко мне!

Машина быстро удалялась, пёс повернул голову и осторожно подошёл к позвавшему его человеку.

– Значит, тебя Рексом зовут, да? Сидеть! – уверенно скомандовал Геннадий, чувствуя настороженное внимание собаки. – Вот, молодец... Так ты из дому убежал, весну учуял? Не рановато ли? А хозяин там переживает, не хорошо, дружок. Ты ведь служебный пёс, первым делом должен свой долг знать, ну а женитьба с разрешения начальства… – Он неторопливо заговаривал пса, нащупывая контакт и подыскивая ключевые слова. – Как хозяина зовут, Савелий? Савельич?

Услышав знакомое слово, Рекс выстроил уши домиком и выжидательно наклонил голову.

– Ну, вот, не хорошо так поступать. Где Савельич? Ищи! Домой Рекс, домой! – скомандовал Геннадий.

Кобель, задрав морду, отрывисто гаркнул, сделал несколько неясных движений то в сторону клуба, то в противоположном направлении, наконец, выровнялся и уверенной трусцой направился к дороге.

Геннадий пошёл следом. Что-то подсказывало ему, что Николая забрали не случайно. Нужно было или вообще убираться отсюда или брать инициативу на себя. С вариантами было не густо…

Пройдя несколько километров, они оказались за городом. Вдоль трассы, сколько хватало глаз, возвышались сосны. Геннадий свернул с дороги – по лесу идти было спокойнее. Рекс сразу отыскал протоптанную тропинку.

Тревожные мысли, холодные и скупые, как окружающий лес, не отпускали.

«Что могло случиться в клубе? Странный этот Николай с его распрекрасными историями… Вот будет ему история для Савельича… И кто этот Савельич? Ну это мы скоро узнаем… А может менты за мной приезжали?..»

Умный пёс привёл его к какому-то посёлку. Чуть в стороне, из-за деревьев, теперь хорошо просматривался высокий забор, и Рекс уверенно побежал к воротам. Усевшись под калиткой, он залаял. В этот момент Геннадий заметил камеру, которая медленно поворачивалась в его сторону, а из динамика послышался откуда-то знакомый высокий голос:

– Рекс, бродяга, явился с повинной?! А, так ты не один пришёл? – Щёлкнул замок, Рекс, толкнув лапами дверь, метнулся во двор, а динамик продолжил, но уже более вежливо:

– Это вы Рекса привели?

Молодой человек кивнул.

– Не хотите зайти? Ну, проходите, проходите, пожалуйста.

«Это хороший вопрос, – подумал Геннадий, – хочу ли я, действительно, сюда зайти».

Он попробовал остановить поток ощущений и прислушаться к движению сердца – так учили его когда-то очень давно в школе японского меча.

Но сердце молчало, ох как давно молчало его сердце! Он вошёл во двор и направился к дому, поглаживая под плащом овальную рукоятку.

Глава пятая.

Школа

Астарх очень любил этот запах – дымящиеся пряные струйки восточных благовоний проникали в голову и выталкивали из неё, словно мётлами, ненужные мысли. Было хорошо и беспечно.

– Принцип Смеющегося Меча очень прост, – голос наставника доносился отовсюду, – в битве со страхом смех всегда побеждает, но только если ваш смех – радость, готовая прийти на помощь другим. Вы должны научиться радоваться, а не зубоскалить.

Астарх вдруг вспомнил свою первую любовь, единственным откровением которой был адресованный ему мягкий, почти гортанный, волнующий смех. Он невольно углубился в воспоминания, пытаясь понять, настоящая у него была радость или нет…

Внезапно возле уха Астарха воздух раскололся надвое, и что-то со звоном ударилось о пол.

– Ты что уснул, Астарх? Тебя не интересует урок? Ты снова погрузился в свои грёзы?

– Простите, Учитель, я не спал всю ночь, а здесь так тепло. Меня, наверное, усыпил запах благовоний и я… перестал сопротивляться своему телу.

– Запах благовоний усыпил не тебя, – голос наставника звучал возвышенно, мягко и вместе с тем назидательно. – Не тебя подлинного. Подлинное «Я» – неуязвимо. Ты ещё помнишь, где ты должен его искать?

Астарх, поджав губы, виновато молчал. Ему совсем не хотелось думать о том, где и что он должен искать. Он просто испытывал неловкость и, замирая от тайного восторга, видел себя где-то далеко-далеко, в дубовой рощице, залитой ласковым вечерним солнцем, среди чуть подсохшей, посветлевшей травы – а по ней, качаясь вместе с ветками деревьев, ползают тени.

Учитель, без труда угадав состояние Астарха, продолжил с печалью в голосе, но так же настойчиво:

– Если не научишься различать во всех вещах мира улыбку Богини – не научишься ничему. Ты должен служить её присутствию в мире больше, чем своему. Ночь для сна, а день для работы. Тебе придётся сегодня хорошо попотеть, чтобы сон сам пришёл к тебе в гости. Ступай, займись фехтованием.

Астарх поднялся со своего места, поклонился Учителю и вышел.

Уже несколько месяцев повторялось одно и то же. Вечером ему хотелось спать. Но как только он ложился, сон уходил прочь. Мысли, словно взбешённые слоны, врывались к нему в душу и ломали все зыбкие перегородки едва отысканной днём определённости. А когда утром начинался урок, медитативный голос наставника убаюкивал его. После чего он отправлялся таскать воду, рубить дрова и помогать на кухне. К ночи всё повторялось.

Астарх вышел на улицу, вдохнул свежий воздух, и сонливость сразу исчезла.

«Ну что же, будем учиться принимать всё с благодарностью, как говорит наставник. Может, я просто мало тружусь на общее благо?»

Он почувствовал свою иронию и смутился. Ему нравилось учение школы. Но почему нужно, как Учитель, отказываться от всего остального? Пресловутые «радости жизни», сколько он не разоблачал их мысленным усилием, по-прежнему дразнили его.

«Надо объединить в себе разные возможности!» – это была одна из самых сладких надежд его юности.

Астарх приблизился к фехтовальной площадке, физически ощущая мраморное равнодушие ступеней и портика. Но пальцы рук, наливаясь теплом, уже поглаживали рукоятку меча.

Он любил свой меч. Меч пробуждал его силу и освежал надежды.

Астарх обхватил рукоять двумя руками и поднял клинок. Он невольно залюбовался его чуть изогнутой линией: лаконичная собранность крепкого резца и едва уловимый изгиб отточенной стали. Мощь и неуловимость! Вот они – воплощённые качества совершенного оружия! Как жаль, что сам он не может всегда быть таким. Но меч утолял в нём жажду совершенства, меч учил его и давал чувство надёжности даже в самые беспокойные дни. Такие как, например, сегодня…

Он рассчитывал разрубить нависшую над ним проблему точными движениями клинка, но упражнения не принесли привычной лёгкости. Меч так и не стал, по определению наставника, «смеющимся словом его творческой воли».

– Странно… – произнёс он, вытирая с лица пот и пытаясь отыскать причину неудачи.

Сегодня в первый раз наставник не прогнал его на работу. А ведь он знал, что фехтование для Астарха было не работой, а единственной страстью. Еще одна странность: раньше заниматься с мечом разрешали только на уроках под присмотром старших учеников. Как же они надоедали своими замечаниями!

Астарх любил отыскивать свои решения. Когда он подымал меч – казалось, что тот живой, и сам знает как лучше выбрать для себя путь. Ему каждый раз указывали на ошибки. Астарх делал вид, что слушает очень внимательно, но сердце его было далеко.

Он мечтал создать собственный стиль.

Наконец, позвали обедать. Когда желудок наполнился тёплым варевом, Астарх почувствовал приятную усталость.

– После обеда можешь отдохнуть, – в словах наставника он не услышал упрёка.

«Что-то балуют меня сегодня. К чему бы это? Может, Учитель принял какое-то решение на мой счёт?» – Астарх почувствовал прохладный ноющий сквознячок в сердце. Всё-таки он дорожил школой больше всего на свете, хотя до сих пор находился в статусе обычного ученика. К тому же ученика довольно странного. Товарищи подшучивали над его идеями, когда в минуты восторженных подъёмов ему случалось разговориться.

От насмешек он уходил в себя и тосковал о друге, которому можно было рассказывать обо всём. Но пока у него был только меч. Да и тот выжидательно поблёскивал коротким безмолвным клинком.

Астарх решил отправиться к берегу лесного озера, самого живописного места в округе. Устроившись на пригорке под цветущей грушей, он вытянулся на траве, прислушиваясь к жужжанию пчёл. Медоносная груша щедро раскинула по склону усыпанные цветами белые лапы. Неуловимо пахло горячим хлебом и цветами, солнце заливало лес беспечностью и покоем.

Но стоило ему закрыть глаза, как в сознании вновь слышался голос наставника:

«Ты слишком влюблён в свой меч. В нашем учении меч – это всего лишь повод. Повод обнаружить смерть в конце собственной тени. Только против неё настоящий мастер направляет меч. Ты ещё очень молод и не умеешь видеть, как тень появляется даже у самых лучших твоих побуждений. Научись терпеть без злости. Ищи благодарности у всего живого. Необходимо настоящее мужество, чтобы находить благодарность, а не сентиментальную признательность. Запомни – мастером становится лишь тот, кто способен различать благодарность и её тень».

Он принялся размышлять над словами учителя, пытаясь представить, как можно избавиться от этих необычных теней.

«Но тогда, получается, – пришло ему в голову, – что моя воля тоже отбрасывает тень? Усилие не может стать идеальным? Как бы я не старался… Нет, не верю!.. А если и так, то что?.. Просто терпеть? Отказаться от всего? Зачем? Причём тут чья-то благодарность? Нет, я хочу другого… Совсем другого…»

Воображение уже рисовало тревожный и в то же время мучительно-сладкий образ…

Девушка, лёгкая, как тёплый ветер апреля, бежала по мелкой речной воде. Бежала и пританцовывала в апельсиновых лучах нездешнего солнца. Тонкое намокшее платье делало её фигуру волнующей и недоступной – широкая упругая грудь едва заметно покачивалась, мелькающие среди брызг оголённые ноги останавливали, рассеивали воображение у самого своего средоточия…

Астарх обхватил голову руками и тяжело вздохнул. Какое-то время он напряжённо думал, но мысли всё больше запутывались. Наконец он открыл глаза и усмехнулся. Ему хотелось опять просто верить, как раньше, что всё прояснится со временем, и опять чувствовать беспечный полёт своей юности. Именно здесь, в школе Смеющегося Меча, это стало возможно. Когда умерла мать, а отец запил, ему самому приходилось заботиться о себе. Из-за этого не сложилось с учёбой. С одноклассниками в обычной школе ему было не интересно, а среди уличной шпаны он чувствовал себя чужим. Жизнь словно подталкивала его к бесконечным блужданиям по внутреннему миру, и он учился оставаться в нём дольше, чем в реальном. В конце концов, волею случая он оказался здесь. Хотя Учитель любит повторять, что ничего случайного не бывает. И Астархом он стал именно здесь, а своё прежнее имя больше не вспоминал.

Зато хорошо помнил уроки Учителя, один из которых получил на берегу этого озера…

Был жаркий май, его первая весна в школе мастера Хакудзи. Ученики, как обычно в свободные послеобеденные часы гоняли мяч. Он уединился под грушей и, прислонившись к тёплому стволу, наблюдал за гудящими полосатыми труженицами: пчёлы носились от цветущих веток к озеру и обратно, будто охлаждая над мерцающим зеркалом свои перегретые моторчики. Какой упорный труд и никакой силы воли! А желания у них есть?..

– Астарх! Вот он где! – Толпа учеников мчалась со склона к озеру, в надежде смыть с себя полуденную жару. Лисий Хвост, так звали одного из ребят, подошёл к Астарху и устроился рядом на траве.

– Люблю эту грушу. Осенью здесь просто рай – вкусно и не жарко, – глубокомысленно заметил он. – Хотя и сейчас неплохо. Глянь, трава – как будто бы тёплыми хлопьями снега усыпана вся!

– Да ты просто поэт! – восхищённо сказал Астарх.

– И ещё лучший ученик школы! – Лисий Хвост довольно засмеялся. – А ты чего не купаешься? Давай нырнём, кто дальше!

Он сбросил кимоно и, сделав сальто, вмиг оказался в воде.

– И-и-е-х-х-о-о!!! – заорал лучший ученик, мотая головой и фыркая, как запыленный лось, – Астарх, ну же, давай!»

– Не… не хочется, почему-то.

– Ну как знаешь!

Лисий Хвост набрал побольше воздуха, пронырнул до середины озера и затем продолжил своё сражение с водой на поверхности. Астарх следил за ним с напряжением. Он не любил сумрак глубокой воды, ему больше нравилось созерцать чистую водную гладь, впитывая в себя прохладу из воздуха. Темень глубины отталкивала своей неизвестностью. Он мог часами плавать на лодке или стоять на мостике, но всегда ему хотелось быть над поверхностью воды.

– Астарх, ты почему не плаваешь? – Голос Учителя прозвучал совсем неожиданно, и Астарх растерялся.

– Я не умею плавать, – признался он.

– Ну, тогда пойдём учиться.

Повинуясь, он неохотно поплёлся к воде. Толпа учеников, услышав ошеломительную новость, окружила Астарха, и каждый наперебой спешил дать свой бесценный совет, как именно следует шевелить руками и ногами. Брызги и крики учеников раздражали Астарха, а возникший в глубине души страх медленно перерастал в неподдельный ужас. Он ясно осознавал, даже осязал физически, как его сковывает напряжение между двумя различными побуждениями: он должен был оставаться на высоте, и ему больше всего на свете хотелось сейчас убежать и спрятать свой страх. И как он будет учиться плавать в таком состоянии?

Учитель взял Астарха за руку и тот сразу почувствовал облегчение.

– Ты должен рассмешить меня, Астарх, – сказал он, чуть заметно улыбаясь. – Тогда я научу тебя плавать.

«Рассмешить, да тут всё остановилось внутри, как я могу рассмешить?», – подумал он.

– Ты знаешь, как плавают утята? – спросил наставник. – Покажи мне.

Астарх, стоя по пояс в воде, попробовал сымитировать движения ногами, ученики взорвались хохотом, а Учитель слегка улыбнулся:

– Неплохо, а покажи, как это делают собаки?

Астарх стал подгребать под себя руками.

– У собаки четыре лапы! – закричал Лисий Хвост, качаясь со смеху. – Ты неправильно показываешь! – И вновь лавина дружного хохота обрушилась на бедную голову Астарха.

– А теперь покажи, как плавает кошка, – предложил Учитель.

Астарх на минутку задумался, неопределённо повёл руками, а затем обиженно ответил:

– Хватит меня дурачить, кошки не плавают, а я просто боюсь воды.

Наставник поднялся, собираясь уходить:

– Если боишься, значит, не доверяешь. В школе ты научишься находить друзей среди тех, кто не хочет быть твоим врагом. Разве вода хочет? Завтра я покажу тебе, как плавает кошка.

Он о чём-то задумался.

– Скажи, Астарх, пока ты был здесь один, ты размышлял о чём-нибудь?

– Да, – спокойно ответил Астарх, – я думал о принципе человеческой воли.

Некоторые ученики тихонько прыснули со смеху, но большинство с любопытством посматривало на Учителя.

Наставник был серьёзен и спросил непринуждённо и уважительно:

– И что тебе пришло в голову?

– Я разделил в человеке волю к жизни и желания. – Астарх смутился. – Ну, как это объяснить… Воля к жизни может быть в человеке сильной, но не глубокой. Из-за желаний. Желания не ищут глубины, они просто хотят осуществиться! Ну, например: человек очень любит поесть. От жадности к еде, он может быть очень настойчивым и казаться волевым, но дайте ему гору еды, и он станет ленивым обжорой…

Астарху показалось, что он сказал, в конечном итоге, глупость. Он окончательно смутился и замолк.

– И какие ты сделал выводы из этого различения? – по-прежнему серьёзно спросил учитель.

– Никаких, – промямлил Астарх. – Я решил завтра опять об этом подумать и посмотреть таким образом на людей. Ну и на себя конечно…

Учитель кивнул:

– Что ж, ты хорошо потрудился. Обязательно завтра начни делать то, что решил. А на сегодня достаточно.

Он кивком головы попрощался с учениками и не спеша направился к зданию школы…

«Да… – подумал Астарх, очнувшись от воспоминаний, – неужели прошло шесть лет? Что-то ушло навсегда… А всё-таки, почему Учитель был сегодня так добр?..»

Ему вдруг показалось что беспечность юности не вернётся к нему уже никогда.

Глава шестая.

Ключ от последней двери

Геннадий подошёл к парадной двери дома и увидел, наконец, самого хозяина. Савельич по-свойски улыбнулся и бросил непринуждённо:

– Проходите, прошу вас!

Миновав прихожую, они вошли в большой просторный зал первого этажа. Гость осмотрелся. Он больше не сомневался в том, что оказался здесь не случайно. И дело было не в особенном аскетическом вкусе хозяина, подчинившего всю композицию гостиной главному месту – необычному, похожему на трон креслу в торце длинного стола. И не в холодном оружии, украшавшем все стены. Что-то в самой атмосфере дома подсказывало, что в его вынужденных скитаниях наметилась перемена. Странное чувство… Все вещи вокруг неуловимо-торжественно смотрели на него, словно ожидая какого-то решения… Геннадий испытывал это чувство несколько раз в жизни. Потом ему всегда казалось, что он прошёл мимо какого-то важного события, так и не сумев по-настоящему разгадать его…

Хозяин, предложив гостю стул, уселся в своё высокое кресло, а рядом на ковре развалился Рекс.

«Послушный пёс, – подумал Геннадий, сразу оценив пристальный собачий взгляд, – да, теперь, ты старую дружбу забыл. Если хозяин даст команду, раздумывать не станешь. На свою голову, конечно».

– И где же вам удалось отыскать моего Рекса? А… простите, мы, кажется, не представились? – Савельич, продолжая улыбаться, бросил на гостя пытливый взгляд.

Молодой человек заметил, что хозяин как будто весь потянулся за своим взглядом, словно пытаясь сразу захватить собеседника.

– Геннадий, – слегка приглушённо произнёс он.

– Геннадий, говорите? Хорошо. А меня зовут Савелий Савельич. А кстати заметьте, – весело добавил он вдруг, – я объявлений о пропаже не давал!

– Ну, раз не давали, тогда я никого и не отыскивал, – насмешливо ответил Геннадий, присматриваясь к движениям колючих, но быстро ускользающих глаз. – Ваш пёс сам меня сюда привёл. Я только дал ему команду «домой!»

– И вы решили проследить, как он с ней справится? – Савельич хохотнул, но тут же приподнял над столом ладони: – Шучу. А, кстати, с чего вы решили, что он отбился от дома?

– Может, и не отбился. – Геннадий говорил медленно, пытаясь припомнить, откуда ему знаком этот голос. – Но едва не прибился. К собачьей санитарной будке. Не по своему желанию, разумеется. Между прочим, в качестве главного героя собачьей свадьбы.

– Ах вот оно как! Значит, вы спасли моего четвероного друга! – хозяин бросил иронический взгляд на пса: он как будто только теперь обнаружил у своего друга четыре лапы. – Замечательно… Впервые вижу такого человека. По большей части Рексу доводилось кого-то спасать, а тут вы не побоялись… этих, как их там… звериных санитаров, так что ли? И Рекс после всего этого послушно и честно вернулся на службу к хозяину? Ах, как хорошо! Рад, рад знакомству с таким особенным человеком – не каждый взялся бы моего Рекса домой привести. Я, знаете ли, сам, в некотором роде, оригинал и потому люблю необычных людей. Вы не стесняйтесь, э-э… Геннадий, и располагайтесь поудобнее. Я вас чем-нибудь угощу для начала. Вы, по всей вероятности, долго сюда шли, проголодались с дороги. А у меня скоро обед подавать будут, – и он позвонил в колокольчик.

Почти сразу в гостиной появилась миловидная горничная, стриженная брюнетка в хрестоматийном белом кружевном фартуке поверх строгого серого платья. Впереди себя она катила какую-то очень старую, отделанную серебром тележку, заставленную в два этажа кастрюльками и блюдами.

– Извините, Геннадий, – с изящной небрежностью заметил Савельич, – если бы я знал, что вы составите мне компанию, я бы, конечно, полюбопытствовал насчёт вашего вкуса, а так – как говорится, чем богаты, тем и рады. Ну, не стесняетесь, подсаживайтесь к столу. Вам, вероятно, мешает ваш плащ?

– Вообще-то, я не собирался обедать, – ответил тот и поднялся, предупреждая услужливое движение горничной. – Я сам разденусь.

Геннадий вышел в прихожую, сбросил плащ и спрятал в него меч. Вернувшись, он, наконец, уселся за стол.

– Вина? – предупредительно поинтересовался Савельич, взяв в руки бутылку с необычной наклейкой. Через всю бежевую этикетку проходили две терракотовые линии, образуя по окружности кольца, а надписей никаких не было.

Геннадий вежливо отказался.

– Жаль, жаль, даже очень жаль, – разочарованно сказал хозяин. – Я, знаете ли, большой ценитель хороших вин. И вы бы тоже, думаю, оценили. Ну, милочка, подавайте-ка нам обед, – добавил он, обращаясь уже к горничной.

– Знаете, Аркадий, э-э… простите, Геннадий, – сказал хозяин, сделав медленный глоток и отставляя бокал, – я давно осел в этой глуши, нигде особенно не бываю. Вы бы рассказали мне, что сейчас в мире творится. Нет ли войны какой, или авиакатастрофы, например? – Савельич игриво поднял брови и пристально посмотрел на своего гостя.

– А я войны и катастрофы стороной обхожу, – ответил Геннадий. – Я, по правде говоря, совсем не герой.

– А кто же вы тогда? – Савельич наслаждался естественностью вдруг возникшего вопроса.

– Я, свободный философ, если можно так выразиться, – сообщил гость. – Путешествую, изучаю жизнь… А вы, как я понял, всё больше в одиночестве. А что семья, дети?

Савельич едва заметно нахмурился:

– Семья? Я не отношусь к людям, которые с годами всё больше говорят о детях и внуках. – Он вежливо улыбнулся хорошо поставленной небрежной улыбкой. – Я, если выражаться вашим языком, тоже философ, но не свободный, а, как бы это точнее сформулировать… и чтоб без лишнего пафоса… действительно философ.

– Наверное, у вас есть своя система? – стараясь изобразить почтительность, поинтересовался Геннадий.

– Система? Наверное, есть, если мы одинаково понимаем слово «система». Впрочем, в современной философии системы не в моде, так что, если вы не против, давайте лучше вернёмся к так называемым, – он неопределённо повёл рукой, – наличным состояниям. И где же вы путешествовали, Геннадий, где жизнь изучали, можно полюбопытствовать?

­– Я прилетел из Каира, – ответил тот, уже решив для себя играть в открытую. – Вы правильно догадались – Николай рассказал вам историю именно о моей скромной особе. Так что моя визитка с подробным расписанием войн и авиакатастроф у вас уже имеется. А можно узнать – зачем?

– Зачем? – переспросил Савельич. В его беглой улыбке вдруг отразилась затаённая грусть. – Не поверите. Мне скучно. – Он откровенно посмотрел в глаза собеседнику, хотел ещё что-то сказать, но только печально усмехнулся.

«Не поверю, – спокойно подумал гость, – твоя скука гораздо глубже».

– Да, конечно, есть и другие причины, – быстро добавил Савельич, – но они всё же второстепенны. Например, – он опять бросил на Геннадия быстрый проницательный взгляд, – желание разыскать нескольких интересных людей, связь с которыми я потерял. Вам кажется такой способ странным? Напрасно. Одного я так уже нашёл.

– Одного и я уже нашёл, и без всякого способа, – сказал Геннадий, кивая на Рекса, но посматривая, при этом, на его хозяина. – Любопытная у него выучка.

– Н-да… любопытная… – Савельич, скрывая улыбку, одобрительно кивнул, – Рекс, судя по всему, был его слабостью. – Так вас, оказывается, нужда ко мне привела, а не Рекс. Это понятно. Так и должно было быть. Ко мне все только из-за нужды и приходят…

– И что, много приходят? – с ухмылкой поинтересовался гость. Ему всё меньше нравился надменный тон хозяина.

Тот посмотрел на него оценивающе:

– Приходят многие. А вот остаться некому. Откуда приходят, туда, в основном, и уходят. А вы, значит, из Египта вышли? Похвально. И что, вас там тоже называли Геннадием?

– Знаете, – невозмутимо ответил гость, – зовут меня, действительно, по разному… В Каире, например, меня даже Ибисом называли…

– Ибисом, говорите? – Савельич вскинул брови. – Что ж, это, пожалуй, любопытно. Славная птица. Истреблять крокодильи и змеиные яйца, то есть уничтожать в зародыше тех, кто сильнее тебя – это да, это занятие…

Он не спеша вращал в пальцах длинную ножку бокала, рассматривая напиток. Затем взглянул на Геннадия и неторопливо поджал губы:

– Видите ли, в чём дело, Геннадий, – в его голосе звучали, теперь, властные нотки, – в жизни дураков всё случайно, в жизни умных людей – случайности большая редкость. Я, поэтому, не расспрашиваю, почему вас в такую даль занесло. Да ещё так надолго. Это, конечно, не моё дело. Но я вижу тень, которая как будто не отпускает вас. Ну, скажите, этот археолог, о котором мне Николай рассказывал, как ему удалось такого как вы десять лет в Египте держать? Ин-те-рес-ный он человек, судя по всему!

Геннадий привычно уставился в одну точку, затем, сделав усилие, проговорил медленно, даже вяло:

– Работа была вредная, но иногда действительно интересная... Археолог?.. Как вам сказать… знатный дедушка. В прошлом действительно археолог. А теперь один из тех одержимых, которые упорно ищут ключ от последней двери.

– Ключ от последней двери? – Савельич оживился. – Полагаете его в коптских пещерах можно найти?

– Полагаю его везде можно найти. Но не везде его удобно взять – это уже дело вкуса и традиции. А если серьёзно, я обнаружил только один подходящий ключ – быть до конца искренним. Всегда и со всеми. И этот ключ у каждого из нас на шее висит. Вот только незадача: человек так устроен, что сам его взять не может – руки коротки. А когда другие помогать берутся, так непременно петлю на шее затягивают, – гость посмотрел на хозяина дома почти просящим и всё-таки твёрдым взглядом.

Савельич засмеялся:

– Замечательно. Так, может, не стоит путать ключ и удавку? А я вот считаю, что ключ – это, своего рода, мозаика, которая состоит из всего человеческого знания. Один из её фрагментов может находиться и там, где искал ваш археолог. А, кстати. Николай упоминал в своём рассказе рукопись, найденную в пещерах. Если не секрет, конечно…

Геннадий безучастно кивнул:

– Не секрет. Свиток с текстами первого века.

– Любопытно. – В глазах Савельича вспыхнул жадный огонёк. – А что именно было в той рукописи, удалось как-то прояснить?

– Неизвестный апокриф. Старик не мог его до конца расшифровать. Там к древнегреческому и египетскому скорописному были ещё какие-то заменяющие авестийские символы везде добавлены.

– История раннего христианства? – Голос хозяина звучал теперь глухо.

– Лучше сказать, толкования высказываний Христа. И учение Иисуса там было не очень-то похоже на нынешние его варианты.

– Да, да, это известный науке факт, – вкрадчиво заметил Савельич. – В современном христианстве мало что осталось от изначального учения. Но, неужели вас это так мало заинтересовало? Это же бесценный материал! Я бы мог попробовать разобраться в таком тексте. Но для этого его, конечно, нужно иметь.

– Текст был не очень большой, несколько страниц в списке. Упражняясь в коптском, я почти полностью запомнил его глазами – у меня хорошая зрительная память. Если вам это кажется важным, я мог бы попытаться восстановить его. Хотя, если честно, не понимаю, почему подобные вещи настолько превозносят и делают из них страшные тайны. Мой археолог доверял мне во многом, но не в этом. Всё время следил, чтобы я не скопировал список. Чего он боялся, если подумать? Что я разболтаю глухим, откуда музыка звучит?

– Ну, это очень просто, – мягко произнёс Савельич. – Во-первых, свой интерес. И потом – это действительно опасные знания. Человечество, распяв Иисуса, совершило, быть может, самую большую ошибку и поэтому – вольно или невольно – пытается её скрыть, а не искупить. Это и понятно: искупление дело пастухов, а не стада. А что же делать, если пастухи теперь все в овечьих шкурах или немощны? Лучше тогда оправдать себя, а для этого нужно хорошенько забыть, как было на самом деле. А по-настоящему хорошо забыть – значит немного исказить историю и запомнить неправильно. Разве не так?

Он снисходительно улыбнулся:

– Вы говорили, что работали с текстом первого века, но, как я припоминаю, коптское письмо возникло только во втором, а сложилось ещё позже. Может, вы ошиблись?

Геннадий тоже улыбнулся:

– В коптском музее, в Каире, хранятся рукописи начиная с второго века. А та, о которой говорю я, – первого. О раскопках, которые проводил мой хозяин, никому известно не было, и работали там такие же люди, как я, вне закона, от которых за ненадобностью очень легко можно избавиться. Моя жизнь там немного стоила, – гость печально посмотрел на хозяина дома, – ещё меньше чем здесь. Но и здесь у меня нет ощущения, что я в безопасности.

– А знаете, Геннадий, – задумчиво заметил его собеседник, – если вам стали доступны свидетельства об Иисусе из Назарета, сделанные, быть может, ещё при его жизни, ваше ощущение может вас и не обманывать. – Он показательно грустно, почти страдальчески усмехнулся и развёл руками. – Так, по крайней мере, подсказывает мой жизненный опыт.

Савельич, не допив кофе, поднялся со своего места, и чуть наклонившись, опёрся двумя руками о стол:

– Но я постараюсь помочь вам.

В слабом свете уже заходящего зимнего солнца его колючие иронические глаза светились непонятной решительностью.

На старика он больше похож не был.